Вы здесь

I. [Гранит, молодой жизнерадостный дог...]

Гранит, молодой жизнерадостный дог, будто вылепленный из глыбы шоколада, кличку свою получил за редкий окрас. Таким цветом отличается один из сортов самой известной на земле горной породы. Белое пятно на груди оттеняло красно–коричневую шерсть на крупном мускулистом теле красивого зверя. В длинной, слегка горбоносой морде пса с умными «золотыми» глазами и впалыми висками с первого взгляда угадывалась голубая кровь породистых предков. Гранит чувствовал себя среди лю­дей членом стаи. Выше него, по рангу, стояло даже рыжекудрое существо Аннушка – от горшка три вершка. За плохое поведение, за нарушение законов стаи (понимало разумное животное) полагалась расплата. Высшей мерой наказания было изгнание из логова. Оно применялось лишь за измену вожаку. Но такая беда грозить Граниту не могла. Он, как и подобает честной, благородной собаке, был предан своему хозяину не за страх. Тот, с виду, представлял собой тип вполне безопасный. Его руки, слабые и холодные, не умели ласкать и, наверное, наказывать. При ходьбе он смешно выворачивал ступни, будто копировал Чарли Чаплина.

 

Однако оказалось, что для людей существуют ценности более значительные, чем преданность. Гранит это понял, когда смахнул хвос­том с низкого столика кофейный сервиз. Даже щенку вислоухому ясно: за сим неминуемо следует трёпка, и принять её надобно с сознанием справед­ливости кары. Только попробуй растолкуй собаке, почему между сервизами местного производства и японским такие «две большие разницы», как говорят в том городе у моря. А ведь «обе разницы» бросаются в глаза. Посмотрите хотя бы на кофейники: наш – это же просто обыкновенный кувшин, какой на Привозе добыть можно за рупь–два; а японский – неописуемое чудо, Фудзияма с ручкой, притронуться страшно. Не ведал Гранит и о тех трудностях, которые преодолел его повелитель на пути к своей давней мечте. Прежде чем выложить кругленькую сумму за неё, предстояло достать вожделенное. Знаете ли вы, что значило во времена оные доставать то одно, то другое, то третье? Какие родственные, дружеские, хозяйственные и партийные связи приходилось задействовать? Нет, не знаете, и слава Богу! Супруги по сусекам поскребли, поклялись перед банкой киль­ки в томатном соусе обуздывать свои гастрономиче­ские потребности. Гла­ва семейства проявил находчивость – занял у вось­мидесятипятилетней тёщи пятьсот рублей на десять лет. А названная сумма тогда – это полновесный оклад инженера за квартал.

И вот на низком полированном столике возник­ло чудо из прозрачного фарфора. Инженер, выворачивая ступни, выбежал в прихожую к телефону, чтобы позвать соседа сверху, удивить, принудить к зависти. Но тут, когда счастливую до нервной дрожи супругу на несколько секунд отвлекла Аннушка, к столику с сервизом опасно приблизился Гранит… И отзвенела погребальным звоном импортных черепков семейная катастрофа.

 

Кто бы мог подумать, что в этом с виду мирном, даже смешном человечке столько злой силы? С не­торопливостью жреца, готовящего заклание, он при­нёс из кладовой алюминиевый удлинитель от пляж­ного зонта и пересохшую бельевую веревку. Гра­нит, воспитанный пёс, спокойно дал привязать себя за шею к батарее парового отопления. Первый удар заострённым концом удлинителя пришёлся ему ни­же глаза. От неожиданности и боли Гранит взвизг­нул, зарычал, показывая клыки, но сразу смутился – поджал хвост и часто–часто заморгал. Прости, мол, хозяин, виноват... После каждого удара дог всё сильнее вжимался в батарею парового отопления. Собачье достоинство не позволяло ему просить пощады. А как хотелось завыть от боли! Он лишь икал и обли­зывал сухим языком бледные дёсны. Человек стойкость собаки понял по–своему: «А, тебе не больно? На – получай!». Отведя ногу назад, он что было силы ударил носком туфли в пах животного. Гранит вскрикнул совсем по–человечьи, запла­кал, судорожно заёрзал задом по полу, оставляя на ухоженном паркете тёмные полосы мочи со сгуст­ками бурого цвета. Вид крови ещё больше разъя­рил хозяина. Пляжный удлинитель в его руке превра­тился в страшное оружие, колющее и рубящее, мелькающее с быстротой спицы в велосипедном ко­лесе. На собаке уже живого места не оставалось. Вся шерсть её на левом боку пропиталась кровью; смешанная с горячим потом животного, она заполнила тесное помещение резким и тошнотворным запахом бойни. Хозяйка (сердце у неё было чувствительное), схватив в охапку ревущую Аннушку, убе­жала в спальню за три двери, свой протест выразила рыдающим криком: «Дурак ты, Саня!».

Саня наконец устал. Отбросил в сторону удлинитель. Отвязав пса от батареи, поволок его, задыхающегося, из квартиры. Внизу на детской площадке, куда сбежалась детвора, инженер перекинул свободный конец ве­рёвки через перекладину качелей, намотал его на кулак. Откинувшись всем корпусом, зарываясь в песок каблуками туфель, потянул за верёвку. Оскален­ная голова Гранита с мутными глазами задралась к небу. Дети, кто был постарше, заволновались.

И вдруг «взрослый» голос: «Бросьте, папаша, оперу ставить. Всё равно ничего у вас не выйдет. Пёсик–то больно тяжёл». Молодой человек с толстыми щеками, в лохматой кепке пробрался сквозь воз­буждённую толпу ребят. Склонившись над мелко дрожавшей собакой, освободил её шею от петли. «Мало весу в Вас, батя, – парень обвёл взглядом ребят. – Да и общественность не позволит».

 

Вот так волею случая была спасена жизнь Гра­нита. Когда его хозяин зашагал, пошатываясь, к подъезду дома, мальчишки отнесли собаку в подвал, под лестницу, где дворничиха хранила свой инстру­мент. «Вот что, бои, – распорядился парень. – Вы её кормите и всё такое, а ежели выживет – соба­ка моя. По закону. Уяснили? Зовут–то пса как?». – «Гранит, – ответил один из вездесущих мальчишек». – «Хорошее имя, крепкое, значит, жив будет, – оптимистично заключил мордастый. – У Гранита должен быть настоящий хозяин».

Здесь мы оставим героев первого раздела повествования и перенесёмся в другой район города у моря.