Вы здесь

Глава I. Опальный государь.

Миновало три лета. Холодная осень 1837 года наступила на Адриатике рано. В октябре в горах местами выпал снег. Для одних 36 месяцев – это чуть больше тысячи дней, каждый из которых мимолётен. Для других – эпоха, той или иной продолжительности.

         В резиденции правителя Черногории мелькали озабоченные лица. Господарь Пётр, уже архиепископ,  был хмур и молчалив. Улучив время он   уединился  с Каракоричем-Русом в библиотеке, бывшей также залом для деловых приёмов. Здесь у глухих стен, стояли впритык застеклённые книжные шкафы.  В простенках между окнами висели живописные картины, гравюры и портреты.  С одного из  них надменно смотрел глазами навыкат император Николай.  На другом втянул  голову в плечи усталый от побед Наполеон.  Георгий Чёрный, любимый Негошем сербский герой, с вислым носом, пугал немыслимыми усищами входящих в это помещение. Середину помещения занимал круглый стол с дюжиной венских стульев, в дальнем от двери углу нашлось место для небольшого бильярда.

            Церемонии между своими здесь не были приняты. Дмитрий примостился на низком подоконнике. В раскрытое окно туго и бодряще шёл прохладный воздух со стороны Адриатики. Покусывая кончик уса,  трогая время от времени бородку пальцами, владыка в задумчивости прохаживался вдоль  книжных шкафов. Коленки длинных ног волновали  ткань просторной зимней рясы, которую он надевал в кругу близких при обыденной работе. Наконец произнёс:

            - Пора сделать решительный шаг.

            - Надо ехать, - согласился секретарь.

Дмитрий Каракорич-Рус теперь ни с кем не делил секретарские обязанности. Одним памятным днём, по возвращении из России, Сима Милутинович покинул и двор господаря, и Черногорию.  Поступок необъяснимый, во мнении окружающих. По всей вероятности, причина в следующем. Среди пишущего люда есть неизлечимая болезнь – изъедающая душу  ревность успешного поэта к ещё более успешному, находящемуся рядом.  Взойдя на пятом десятке лет на пик сербской литературы, мэтр Симеон вдруг обнаружил прямо перед собой давнего знакомца, который, будучи   ещё отроком, подавал надежду, как  одарённый, небольшого, подражательного голоса певец  родной страны – знатный сотоварищ бродячих гусляров.    И вдруг в ушах мэтра раздался мощный, но не оглушающий, а невольно чарующий голос самобытного барда чёрных гор и их героев. Бывший учитель был ошеломлён и  растерян. Он будто увидел себя со стороны – маленького, ну, совсем крохотного рядом с этой вдруг ставшей гигантской фигурой недавнего своего ученика, в том числе в поэзии. Ещё шаг, и он, Милутинович, будет раздавлен, превратиться в пыль, в ничто. Надо немедленно отойти в сторону! И сникший, терзаясь любовью к своему мальчику Раде и завистью к его дару,  сербский историк и эпический поэт незаметно, без прощальных речей, удалился в Белград.

- Да, надо ехать, - повторил Негош фразу своего секретаря. -  Составь и вышли сегодня в Петербург просьбу о высочайшей аудиенции. Пока доберёмся до Вены, ответ, надеюсь, будет в посольстве. Консула Гагича запрашивать не станем – лишнее препятствие, от ответа уйдёт. Дубровник на страна!

           

Любопытно, что понудило правителя Црной Горы бросить все дела по превращению патриархальной страны в современное государство и  накануне зимы? Без согласования с  ведомством вице-канцлера Нессельроде,  решиться на авантюрную затею?  Добраться,  расталкивая «толпящихся у трона»,  до  императора мировой державы? К нашей удаче, ответ на этот вопрос у всезнающей Клио нашёлся.

Вскоре, по возвращении  господаря из России осенью  тридцать третьего года, для него и верного его окружения, значит, и для большинства народа, начался период неприятностей. Конечно,  «приятности» черногорцев  никогда не баловали, но неожиданно чёрные полосы  слились в одну, беспросветную.

Недоброжелатели у Негоша были всегда,  а тут словно невидимый дирижёр взмахнул палочкой, и сплетни усилились;  стали множиться недобрые оценки деятельности правителя, лишь недавно вступившего в третье десятилетие своей жизни. Господарь точно попал в мёртвую зыбь.  Не поймёшь,с  какой стороны накатываются волны. Злой шёпот ранит сильнее турецкой картечи.  Владыку укоряют в строительстве светской резиденции (мало монаху кельи!). Государственные дела – шептали по углам - вершит спустя рукава. Понятно,  не до них - стишки отвлекают, тайком пишет, закрывшись в кабинете на ключ.

Пусть бы  сплетни да злые оценки крутились вокруг Боботов-Кука. Но вдруг могущественные страны Европы, ранее едва замечавшие Монтенегро, прониклись жалостью к бедному народу, которому так не повезло  с правителем. Пора навести порядок в этом балканском углу. Видимо, непорядком посчитали не ежегодные набеги подданных султана на беззащитные селения у границ Черногории, а решительную, не согласованную с Веной отмену гувернадурства – этой занозы, финансируемой из-за рубежа для ослабления центральной власти. Последнему гувернадуру запретили въезжать в страну, его дела перешли в ведения Сената. 

Англия, у которой всюду на планете отыскивались интересы, была готова поднять паруса. Австрийские стратеги  интересовались состоянием путей сообщения в глубинке Балканского полуострова. Турция ведала о состоянии дорог, вернее, помнила, что дорог, как таковых, в «краю разбойников» нет; их заменяют тропы, в лучшем случае просёлки, только боялась встретить на них черногорцев. Вот в этом турки отстали от жизни.  Кубышка с «долгом императора Александра» позволила архиепископу начать прокладку настоящих дорог – по главным направлениям, в том числе в сторону недоступного пока моря – пригодятся... Правда, и это вызвала ворчание: дороги могут подождать, есть дела поважнее.

 

Слухи ещё тем страшны, что произрастают ядовитыми плодами на  реальной почве  повседневной жизни, где всего хватает:  верных решений и ошибок, успехов и неудач, конфликтов, разных устремлений отдельных людей, социальных групп, кланов, внутренних противоречий каждой Божьей души.

Недругам Петра IIничего  придумывать не  приходится.  Действительно,  государь-архиепископ  пытается придать больше светскости высшей власти в стране. Поэзию он считает не личным делом творца, а достоянием нации, средством её просвещения. На  типографской машине, доставленной из России, начали печатать правительственные акты и учебники. Ими бы заткнуть недружественные рты, да притчей во языцех  стал выпуск  двух поэтических сборников Петра Негоша. На доработку произведений правитель позволил себе несколько недель отпуска, оставив  у руля главы государства надёжных соратников, в их числе «верного служку», будущего сенатора Церовича и Каракорича-Руса, проявившего способности управляющего делами.  Злые языки  обошли молчанием неудобный для себя факт, что набирающий известность певец Црной Горы отложил печатанье своей поэмы-песни «Голос каменных гор»,  чтобы осуществить выпуск альманаха «Горлица», основанного для выявления  дарований. «Черногория должна быть прекрасна не только воинами, но и писателями, художниками, учёными», - объяснил поэт-архиепископ своё решение  секретарю. Известно, он послал  реформатору сербского языка Вуку Караджичу денег из личных сбережений - на издание пословиц и народных эпических произведений.  На свои хлеба пригласил его в Цетинье, соблазняя  фольклором Црной Горы.

  Да, строится новая резиденция.  Ибо строится новая Черногория. И внешнее её оформление должно соответствовать будущему светскому государству. Столицы, в европейском понимании,  в стране селений нет. Есть Цетиньский монастырь и посад  вокруг него. Национальному книгохранилищу, зачатому в 1549 году, уже тесно в монастыре.  Только при Петре II оно пополнилось  «Петербургской библиотекой» и личным собранием архиепископа на девяти языках.  Книги всё прибывают. Просят место экспонаты основанного господарем этнографического музея. Негде принимать послов. Назревает   нужда  в помещении для заседаний нового законодательного органа – Сената.  И Гвардия (задуманный Петром исполнительный орган) потребует  приюта, знает опытный к своим двадцати трём годам администратор. Не по кельям же рассаживать молодых, энергичных, бойких «гвардейцев», многие из которых  вышли из числа «потешных» при наследнике Радивое.  Далее, где Высший суд разместить?  Где учить детей и молодёжь?  Где размещать преступников, если решительно запретить кровную месть, если сделать подсудными самовольную расправу с ворами, насильниками и мошенниками, побивание неверных жён камнями?  Начинания Петра IIбыстро истощили ту заветную кубышку. Пришлось, впервые за всю историю Черногории, ввести налог на домовладение. Странно, обошлось без бунта, но воплей было много.

 

 Наибольшие нарекания противников новшеств на «бездействие», по их словам, правительства при постоянной угрозе голода в стране. Неурожай тридцать шестого года грозит катастрофой. В селениях устраиваются государственные зерновые склады и магазины, но их нечем заполнять. Слабые духом ждут, что правитель примет  хлеб от турок в обмен на покорность. Соратники и верные старейшины  советуют просить царя о разрешении на массовое переселение  малоземельных жителей Црной Горы в Новороссию.  Негош непреклонен: «А кто останется защищать  страну и могилы?». Представителю визиря ответил: «Переговоры о взаимоотношениях двух стран будем вести с султаном только после признания им полной независимости Черногории».

 Указом владыки враждующие между собой домашние драчуны отправляются вымещать свой пыл на неспокойные границы.  Смертная казнь за вендетту пока что на черновой бумаге, однако весть уже полетела над горами: воля архиепископа - черногорец имеет право умирать только за Родину.

На всё нужны деньги. А тут и тысяча  годовых червонцев из Петербурга перестаёт поступать в государственную казну. Интимные письма Николая I  «брату Петру» стали приходить всё реже. От любезных слов стала ощущаться холодность, будто писались они осколками льда.  А с лета 1836 года из Зимнего дворца в сторону Цетиньского монастыря не донеслось ни звука.  Негоша охватило тревожное недоумение. Он не мог понять причину царского неудовольствия. Страдало не только самолюбие правителя маленькой страны.  Господарь страшился потерять поддержку царя. Без неё горстке отважных стражников Црной горы  не пробиться к морю через австрийские заслоны, не изгнать турок  из  плодородных долин страны.

 

            В начале ноября поезд Владыки двинулся из Цетинье на север. Блюсти ахиепископское место, хранить мир в стране и стеречь границы остались верные иереи, воеводы и сельские старосты. Для секретарской работы в Цетинье нашёлся толковый канцелярист –  Медакович, тёзка Дмитрия Каракорича-Руса,  из-за чего историки ХХ века  будут путать с одного с другим.

Преодолев горные дороги, дали отдых лошадям в Белграде. За Дунаем покатили равниной к Будапешту. Оттуда рукой было подать до Вены. 

В столице  империи Габсбургов русский посол вручил Петру Негошу письменное согласие царя на аудиенцию в Санкт-Петербурге, но заставил  томиться в ожидании визы. Задерживал её под всякими предлогами. От высокого просителя не прятался, но  прятал глаза. В Хофбурге  строптивых Негошей не жаловали. Православный архиепископ и сам объезжал стороной дворец кайзера в разъездах по чудесному городу. Сопровождал его всегда Каракорич-Рус,  которого новоиспеченная горская знать ревниво называла «личным другом» правителя.

            Начался февраль нового 1837 года. Однажды архиепископ отправился с «дежурным визитом» (как он сам с горькой иронией говорил) в российское посольство без секретаря. Дмитрий остался в отеле приводить в порядок бумаги и счета, отобранные для предоставления царским очам. Вдруг император пожелает взглянуть, на что тратят черногорцы его денежки.

            Пётр II  возвратился неожиданно быстро.  Лицо его было искажено болью. «Неужели разрыв с Россией?» - мелькнуло в уме у секретаря.  Негош бессильно опустился в кресло. С трудом вымолвил: 

- Они… Пушкина убили! Почему я тогда прошёл мимо!? Теперь не увидимся… Он уже в могиле… Пиши! Я буду диктовать… Сейчас, сейчас… Записывай – «Тени Пушкина».

            Торопливо перенося пером на бумагу отрывистые слова,  вылетающие из уст поэта,  Дмитрий конечно же не мог предположить, что его рука выводит чернильные строки, которые в печатном виде откроют  сборник народных песен «Српско огледало» («Сербское зеркало») Пушкинской темой:

 

            Всё, что может совершить геройство,

            На алтарь чудесный я слагаю,

            Посвящаю я светлому праху

Твоему, певец счастливый

            Своего великого народа.

 

            На следующий день  русский посол, будто чувствуя личную вину перед Негошем, сам привёз визу в отель. Моментально собрались в дорогу. Занемогшего правителя усадили в крытый экипаж, Каракорич примостился рядом. Свитские чины, развлекая венцев экзотическими нарядами, расселись по возкам. Поехали! Двигаться гостям царя предписано было на Варшаву, далее – в Вильно, а во Пскове приготовиться к  торжественному въезду в Петербург.